Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

С. 37–38). Нам представляется это не отсутствием, но особой формой государственности, которая, однако, в изучаемый этап «вождеств» (и «аристократий») в зародышевом виде мало отличается от эмбриона иных форм, в том числе в дальнейшем.

В итоге развития мы имеем города (в IX в., конечно, еще как протогорода), республики (с приглашаемыми правителями), господствующие и коллективно эксплуатирующие сельскую округу, и города «второго сорта» (пригороды). В этом аспекте их структура чрезвычайно напоминает хронологически ненамного более поздний, но синхростадиальный Бенин. Имеется в виду территориальное устройство, при котором все нити управления сходились в столицу, а горизонтальных связей почти не было. Столица разделена на четыре квартала по числу правящих родов, а также дворцовый квартал и районы с «неаристократическим» населением. Последнее все же добилось (в отличие от любых «провинциалов», даже из низовых сегментов аристократических кланов) причастности к управлению (Кочакова, 1986; Бондаренко, 1993).

В «Север» по вышеуказанным показателям можно включить не только Новгород (ранее — Ладогу), но и Ростов с Суздалем, хотя там подобные тенденции были отчасти переломлены князьями, избравшими своей новой столицей именно «пригород» (Владимир) и опиравшимися, через голову родовой аристократии, на другие слои населения. Экономика последних могла базироваться на автономном земледелии, что роднит их с Бенином и отличает от Новгорода. Псков и отчасти Полоцк можно отнести, для большей точности, к Северо-Западу: они хотя и имели многие признаки города-государства, но, скорее всего, не торгово-земледельческой, а полисной, «гражданской» формы. Да и разрыв между городом и сельской округой был здесь не столь ярко выражен, как в «деспотической» Москве или аристократическом Новгороде. В этом плане показательна так называемая «брань о смердах» 1483–1486 гг., отразившая степень готовности даже бедных псковичей встать на защиту своих неотъемлемых гражданских и экономических прав, в том числе права на эксплуатацию несвободных.

Таким образом, позднее, на этапе зрелой государственности, мы имеем нечто среднее между «полисной» формой и территориальным образованием. Дополнительным аргументом в пользу достаточно сильного первоначального типологического единства Пскова и Полоцка является отсутствие в них связанных с «Восточным путем» древностей до событий условно 862 г. (Белинский, 1980а), а предметов скандинавского происхождения — до второй половины IX в. (Тарасау, 1997. С. 233; Седов, 1985). Последнее, вероятно, может свидетельствовать о неучастии восточной торговли в становлении этих городов, так как обоснованный в литературе Днепро-Даугавский путь существовал только в X–XI вв. (Мугуревич, 1998. С. 198). Однако они имели уже достаточно сложную структуру к середине IX в., следовательно, эти процессы на почве псковско-полоцких кривичей были, вероятно, изначально стимулированы иными причинами, чем в Ладоге и Новгороде (возможно, в Ростове и Ярославском Поволжье).

Отметим также этническое (что для ранних этапов политогенеза равнозначно потестарному) сходство населения Поволховья, Ярославского Поволжья и Ростовской котловины, имеющего не только родственные финно-угорские субстраты, но и одинаковый суперстрат — словено-скандинавский, а не кривичский.

Большой, но компактный и достаточно однородный, с равномерным размещением населения Юго-Запад включает древлян, волынян, хорватов, с возможным тиверско-уличским ответвлением к югу, в лесостепи и в гилеях вдоль рек. Основа хозяйства — земледелие; международная транзитная торговля письменными источниками не фиксируется. Хотя, по достаточно косвенным данным, Й. Херрманн (Херрманн, 1988), а затем А.В. Назаренко (Назаренко, 1994. С. 28–31; 2001. С. 71–112) постулируют наличие транзитного «Баваро-хазарского пути». Потестарная организация — типичные территориальные «вождества» без признаков тенденций развития к городу-государству, точнее, это потестарно-политические институты более высокого (переходного) этапа, но являющиеся логичным продолжением именно княжеско-дружинных «вождеств».

Если сведения самой ранней группы восточных источников (Ибн Русте и др.) относятся к восточным славянам, то в основном к их юго-западной части. Если же с восточными славянами их не связывать (имеется в виду чешско-польско-российско-украинская историография, сопоставляющая эти данные с реалиями Великой Моравии или, по крайней мере, с промежуточной «Великой Хорватией» — Зличанско-Либиц-кой или Краково-Карпатской), то даже этот факт показателен. Он как бы объединяет политические реалии данных регионов и Юго-Запада восточного славянства[97], отчасти позволяя рассматривать потестарно-политические институты последних как типологически сходные с первыми. Для конца IX в. (по крайней мере, определенно) не доказывается, но в историографии неоднократно постулируется факт не только влияния Великой Моравии на эти племена, но и включения некоторых из них в состав «державы Святополка» или Краковского княжества (Новосельцев, 1991). Допускает более позднее влияние Чехии (по крайней мере, культурно-религиозное) в том числе и российская дореволюционная историография.

Юго-Восток — это точно зафиксированная источниками зона влияния Хазарии. Спорен вопрос о его степени и территориальных границах, но анализ археолого-эпиграфико-нумизматических данных позволяет уточнить его. Предварительно же можно отметить безусловное в нее включение всех северян, вероятно, всех вятичей и, возможно, некоторой части радимичей.

Остается Центр с осью по Днепру. Он наиболее разнороден, а в силу политического значения хотя и наиболее освещен ПВЛ, но и максимально «оброс» легендами, что требует самого осторожного и достаточно нового подхода. Сюда включаются поляне на его юге, смоленские кривичи на севере, дреговичи на западной окраине, часть радимичей и земли между ними (на западе), смоленскими кривичами (на севере), вятичами и северянами (на востоке), полянами (на юге) — это так называемое «Подесенье».

Центральный регион

Начнем с полян. Их генеалогические и топонимические легенды представляют их самым древним и сильным племенем. Лишь один раз проскальзывает фраза: «По сих же летех по смерти братье сех бьппа обидимы Древлянами и инеми околними» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 6). Именно эти сведения летописи полностью соответствуют данным археологии по второй половине VIII в. (после Пеньковки) и IX в., оставляя полянам узкую полосу Поднепровья между древлянами и северянами. Лишь В.О. Петрашенко считает, что они занимали обширную территорию волынцевско-сахновской культуры (Петрашенко, 1994. С. 186). Более ранняя Пеньковская культура не в счет, ибо речь идет о протогосударственном периоде, и даже если часть ее принадлежала полянам, то они позднее явно деградировали.

Нам важнее другое. Такого рода легенда характерна для потестарных организмов, где степень причастности к власти определяется правами первопоселения (чаще это — земледельческие протогорода-протогосударсгва). Кроме того, данные о Кие, Щеке и Хориве могут смутно отражать традицию наследования от брата к брату, а добавление Лыбеди — еще и право женского наследования. Археологические данные на период VIII — первой половины IX в. показывают отсутствие четкой иерархии городищ и особо крупных укрепленных и богатых центров, которые можно было бы контаминировать с князем и дружиной. В частности, в самом Киеве не слишком мощные укрепления на небольшой площади возникли только в VIII в. н. э. (Шаскольский, 1974), то есть явно не в легендарные времена Кия.

Все указанное не позволяет нам говорить о сложении общеполянской княжеской власти, а вопрос о государстве «ад-Дир» весьма спорен. Точнее, сомнительной является не сама его личность, а время существования